Наука в очередной раз осознаёт необходимость смены парадигмы. И человечество подошло к пониманию главных философских категорий – Информации, Энергии и Времени. Наработки по этой теме есть. На нашем сайте вы можете познакомиться с ними в статье «Основы парадоксальной философии…» и других работах.

Новая парадигма. Новая ли? Ведь новое – это хорошо забытое старое. В далёкой старине мудрецы думали над теми же вечными вопросами, что и мы. И давно нашли решение.

Предлагаю читателям ознакомиться с выдержками из «Избранных трудов по буддизму» (Институт востоковедения АН СССР, 1988). Автор – академик Фёдор Ипполитович Щербатской (1866-1942). Читайте и думайте.

Непостоянство у санкхья-йоги (сокр.)

Неодобрительное отношение к «изменению и распаду» и их контраст с тем, что «не изменяется», – общераспространённая тема многих религий и философий. Заслуга её разработки до крайности логических выводов принадлежит буддизму. Создаётся впечатление, что в этой работе буддистам помогали параллельными работами брахманские философы школы санкхья-йоги. Отправной точкой последней была как раз обратная буддийской. Они утверждали единство бытия, причина и следствие были, по существу, одним. Но единственным следствием единства субстанции (satkarya-vada) было постоянное изменение её проявлений. Это изменение также было представляемо как моментальное (pratiksana = parinama). Момент был определяем здесь как наибесконечно малая мера времени совершенно так же, как атом – наименьшая воображаемая частица материи. Два момента не могут совпасть, поэтому нет истинной длительности, нет времени вне момента. Время – это идея без реальности, пустое создание ума. Единственная реальность – моментальность. Прошедшее и будущее непосредственно нереальны, но так как настоящее не может существовать без прошедшего, это прошедшее присуще факту изменения. Поэтому, – говорит Вьяса, – вся вселенная заключена в один-единственный момент, все реальные единицы изменения, которые можно себе представить, слиты в каждом отдельном моменте. Заключая, Вьяса допускает два вида вечности: недвижная вечность, принадлежащая душе, и вечность изменения, принадлежащая материи. Единица изменения именуется термином dharma и идентифицируется с моментом (ksana) как в йоге, так и в буддизме.

Непостоянство элементов

Элементы бытия – это моментальные появления, моментальные вспышки в феноменальном мире из неведомого источника. Так же как они разобщены, так сказать, в своей ширине, не будучи связаны вместе какой-либо всепроникающей субстанцией, совершенно так же они разобщены в глубине или длительности, поелику они длятся один-единственный момент (ksana). Они исчезают, как только появляются, для того чтобы за ними последовало в следующий момент другое моментальное существование. Таким образом, момент делается синонимом элемента (dharma), два момента – это два различных элемента. Элемент становится чем-то вроде точки во времени-пространстве. Школа сарвастивадинов делает попытку математически определить длительность момента (1). Она, однако предположительно, представляет мельчайшую частицу времени вообразимой. Такие выкладки о величии атома и длительности момента являются, очевидно, явными попытками охватить бесконечно малые величины. Идея, что два момента создают два различных элемента, остаётся. Поэтому элементы не меняются, но исчезают, мир становится подобным кино. Исчезновение – самая сущность существования; то, что не исчезает, и не существует (2). Причина для буддистов была не истинной причиной, а предшествующим моментом, который также воник из ничего, для того, чтобы исчезнуть в ничто.

1. AK III, 15; cp.: S.Z.Aung. Compendium, c. 25.

2. Таким образом, бытие делается синонимом небытия, поскольку каждое явление исчезает в тот же момент, когда оно появляется. Это индийский способ выражение идеи, развитой Г.Бергсоном в «Creative Evolution», с.2. «Истина в том, что мы безостановочно изменяемся и само (какое-либо) состояние не что иное, как изменение». Вывод Бергсона – неделимость длительности; буддисты же придерживаются отдельных моментов, и у них они проявляются из ничего – asata utpadan – и снова исчезают в ничто – niranvaya = vinacah, ср. «Nyayabindutika», с.68. «Vеdanta = sutra» II, 2, 6 и «Sankhya = sutra» I, 44-45 обвиняют буддизм в превращении бытия в небытие.

В настоящее время невозможно установить эпоху, когда эта теория окончательно была создана. Во всяком случае, некоторые из самых старых школ изложили это очень ясно (3). Они считали, что горы, деревья, элементы материи, все элементы вообще были моментальными появлениями, как моменты мысли. Школы различались в этом вопросе, и полное логическое доказательство было построено, вероятно, в то время, когда логика заняла место абхидхармы (4).

3. «Kathavatthu» XXII, 8: eka = citta = khanika = sable = dnarma.

4. Древний термин был, по-видимому, anitya, который принят всеми школами. Он был замещён впоследствии ksanika. Это может отражать некоторое изменение в определённости точки зрения. Логическим аргументом является то, что каждый момент, будучи различным определением, должен быть отдельной сущностью: virrruddha = dharma = samsargad dhy anyad vastu, ср.: «Nyayabindutika», с.5 (Bibl.Ind.). Конверсией утверждения yat sat tat ksanikam было доказано; что если что-либо не исчезало, то оно и не существовало. Учение полностью изложено в «Ksanabhangasibbhi». Ратнакирти («Six Buddhist Tracts», Bibl. Ind.) и оспаривается в многочисленных брахманских трудах.

Но легко понять, что основная буддийская идея о множественности и разделённости (prthaktva) их элементов, это идея, разработанная с характерной индийской отвагой в области философских построений, должна была быть доведена до своего логического заключения, т.е. до вывода об отсутствии длительности, поелику не было вещества, которое обладало бы длительностью.

Заключением этого учения было отрицание движения. Реально существующий объект, т.е. элемент, не может двигаться, потому что он исчезает, как только появится, у него нет времени для движения. Это не противоречит тому обстоятельству, что одна из главных характеристик материи, четвёртое mahabhuta, является движением. Каждое движение разлагается на ряд отдельных появлений или проблесков, возникающих в непосредственной смежности (5). Движение физических объектов, как это разъясняется в абхидхарме, дало наилучшую поддержку для рассмотрения мёртвой материи как целой серии мимолётных проблесков. Явление ускорения падающих тел объясняется различием интенсивности веса или движения (irana) в каждый момент движения вниз, поскольку объект в каждый момент иначе скомпонован(6). Элемент, таким образом, может быть сравним с огнём, он состоит из ряда отдельных вспышек, следующих одна за другой, представляя в каждый момент новый огонь.

Сарвастивадины строят новую теорию моментального характера элементов следующим образом (7). Каждый элемент, появляющийся в феноменальной жизни, действует одновременно под влиянием четырёх различных сил (samskara) – сил возникновения (utpada), распада (jara), пребывания (sthiti) и рарушения (anityata) (8). Эти силы воздействуют на каждый элемент в каждый момент их существования, это наиболее универсальные силы, характерные признаки или проявляющиеся силы феноменального бытия (samakrta-laksanani). Элементы, находящиеся под их воздействием, называются проявившимися элементами (samakrta-dharma). Не испытывают воздействия с их стороны лишь три элемента вечного неизменного бытия (asamskrta-dharma). Термин samskrta поэтому синомичен с ksanika, т.е. непостоянный или моментальный (9).

5. AK IV, 2 na datir nacat: это не kriya, но nirantara = utrada, см. Ниже, в разделе «Теория познания».

6. АК II Вайшешики допускают одно неделимое samskara до прекращения движения. Это будет соответствовать бергсоновской идее неделимости движения. Наяики, наоборот, допускают столько samskara, сколько моментальных kriya.

7. Это изложено со всеми подробностями разногласий между саутрантиками и сарвастивадинами Васубандху в АК II, 46. Профессор Л. де Ла Вале-Пуссен любезно сообщил мне свой французский перевод этого важного текста, который я сравнил со своим английским переводом.

8. Иногда приведённых к трём: рождение, пребывание и исчезновение.

9. Перевод samakrta-dharma как «составной» (compound) будет contradiction in adjecto. Dharma никогда не состоит из частей, она всегда проста. Там, где есть «составность», там имеется несколько dharma.

Согласно законам взаимосвязи между элементами эти четыре силы всегда появляются вместе и одновременно. Они sahabtu (10). Будучи сами по себе элементами, они нуждаются во вторичных силах (upalaksana), для того чтобы проявить свою двойственность. Реалистическая тенденция сарвастивадинов, если таковая была, заключалась в создании неких реальностей, соответствующих нашим идеям или привычкам словесного выражения. Эту тенденцию они разделяли с системой ньяя-вайшешика. Совершенно так же как последняя имела некое качество сочетания (samyoga) как нечто реальное, добавочное к тем вещам, которые соединялись, так и сарвастивадины имели своё возникновение, распад, пребывание и разрушение в добавление к элементам, возникающим и исчезающим в тот момент. Они утверждали, что эти четыре силы и вторичные силы, действующие, в свою очередь, на них, были реальностями (dravyatan santi). Против идеи одного элемента, одновременно возникавшего, пребывавшего и исчезавшего, было выдвинуто самое естественное возражение всеми другими буддийскими школами, так же как и небуддийскими, что создание и разрушение не могут быть одновременны. С другой стороны, нельзя было допустить для одного элемента длительность более одного-единственного момента, так как два момента образовали два элемента. Сарвастивадины встретили это возражение указанием на разницу между элементом в себе, его истинной природой (svabhava) и его действенным моментом, его функцией или проявлением (karitva, laksana). Элементы, или силы, могут противостоять друг другу, но их действие может иметь результат в некотором едином действительном событии как в случае, когда три убийцы решили вместе убить человека, спрятавшегося в некоем уединённом месте. Один из них (utpada) вытаскивает его из тайника (будущее), другой держит его, третий ударяет его, и все действуют одновременно. Жертва (dharma) появляется лишь для того, чтобы исчезнуть. Момент реальности – это момент действия, его свершение. «Мы называем моментом, – говорят сарвастивадины, – точку, когда действие полностью совершено (11). Мы имеем здесь зародыш позднейшей идеи, что этот момент нечто трансцендентальное, нечто, чего нельзя выразить логически-последовательной мыслью (12). Момент тогда был возведён н положение «вещи в себе» (13), в трансцендентальное обоснование реальности, наконец, в саму абсолютную реальность (14) – понятие, имевшее большое значение в развитии позднейшей индийской философии (15).

10. Совершенно как citta не появляется никогда без одновременного сопровождения со стороны caitta = dharma или четыре mahabhuta появляются одновременно с bhautika.

11. kriya = parisamapti = laksana eso na ksanan, AK. II 46; cp.: «Nyayabindutika», c. 13 (Bibl. Ind.): ksanike vastuni…, eka = kriya karitvena sahakari grhyate.

12. ksanasya (jnanena) prapayitum acakyatvat (там же, с. 16).

13. svalaksana, там же.

14. paramartha sat, там же.

15. Дхармакирти идентифицировал момент с чистым ощущением, когда субъект и объект срастаются, а ведантисты полагали, что в этот момент мы имеем прямое восприятие Брахмы. Индийские астрономы и математики имели дифференциальное понятие о мгновенном движении планеты, tatkaliki gatin, наибольшей постоянной величине (константе) в течение бесконечно малого по величине интервала. ср.: B.Seal. Posilitive Sciences, c. 77.

Школа саутрантиков принимает более простой и разумный взгляд на этот вопрос. Они отрицают реальность четырёх проявляющихся сил возникновения, распада и т.д. (16). Соответствующие понятия возникновения, разрушения и т.д. относятся не к единичным моментам, но к их рядам (santana) (17). Даже будучи отнесённые к одному моменту, эти понятия не подразумевают существования соответствующих реальностей, это только наименование того, что моментальная сущность появляется и исчезает. Эта сущность сама появляется и исчезает, для этого не требуется дополнительных сил. В результате этого возникает дальнейшее, очень важное расхождение между двумя школами. Как указывалось выше, сарвастивадины считали, что все элементы существуют в двух различных планах: истинная сущность элемента (dharma-svabhada) и его моментальное проявление (dharma-laksana). Первое существует всегда – в прошлом, настоящем и будущем. Это существование не вечно (nitya), ибо вечность означает отсутствие изменения, но оно представляет потенциальное появление элемента в феноменальном бытии, так же как и его прошлые появления. Эта потенциальность существует навсегда (sarvada asti). Даже в подавленном состоянии нирваны, когда угасла вся жизнь, эти элементы предполагаются представляющими некую сущность, хотя их сила проявления и подавлена навсегда. Будущие потенциальные элементы действительно разделены этой школой на два различных ряда: те, которые появятся (utratti-dharma), и те, которые подавлены и никогда не появятся (anutpatti-dharma). Так как момент (ksana) не отличается от элемента (dharma), то время, в общем, не отличается от элементов, взятых вместе, постольку, поскольку они не потеряли своей способности появления в феноменальном виде. Действительно, «времена» – один из синонимов, употребляемых для обозначения в целом элементов, появляющихся в обыденной жизни (18). Но термин «время» (kala), подразумевающий реальность какого-то времени, осторожно избегается, он заменяется термином «переход» (adhvan). Когда сарвастивадины утверждают, что «всё существует», это означает, что все элементы существуют, и ударение, которое делается на реальности элементов, относится к понятию, что их прошлое, так же как их будущий «переход», представляет нечто реальное. От этого основного принципа школа приобрела своё название. Поскольку понятие об одном элементе соответствует, скорее, нашему понятию тонкой силы, чем субстанции, реальность, т.е. действенность прошлого, не так абсурдна, как это иначе могло бы показаться. Саутрантики отрицали реальность прошлого и будущего в прямом смысле, они допускали реальность только настоящего. Будущее, заявляли они, нереально до того, как оно станет настоящим, а прошлое нереально после того, как было настоящим (19). Они не отрицали влияния прошедших событий на настоящее и отдалённое будущее, но они объясняли его постепенным изменением в виде непрерывной последовательности моментов, имеющей отправную точку в броском или сильном, как бы отталкивающем явлении; для них это было одним из законов взаимосвязи между отдельными элементами (20).

Была ещё другая школа, занимавшая промежуточную позицию между саутрантиками и сарвастивадинами. Она утверждала реальность настоящих явлений и той части прошедших, которые ещё не потеряли своего влияния, но отрицали реальность будущих и той части прошедших, которые перестали обнаруживать своё влияние. Васубандху именует эту школу вибхаджьявадинами, или «Различающей школой» (21). Вся аргументация соперничающих школ представлена Васубандху со всеми подробностями в присущем ему совершенном стиле и не нуждается в приведении здесь(22).

16. dravyato na santi, AK II, 46.

17. Там же.

18. upadana-skandha, cp. AK I, 7, тибетский текст, с. 12, 6.

19. AK V, 24 и сл; ср. Приложение I.

20. AK IX; «Soul Theory», с. 949.

21. В «Kathavatthu» I, 8 такое мнение приписывается кашьяпиям. Эти тоже признавали реальность той части будущего, которая была предвещена или определена прошедшим или настоящим. Сюань Цзян констатирует в своём комментарии, что кашьяпии подразумеваются здесь под именем вибхаджавадинов (McGovern). Тхеравадины, кажется, разделяли мнение сарвастивадинов. Объяснение vibhajya = vada как ортодоксальной или аналитической школы потому, что Будда сам был vibhajya = vadin (cp. «Rathavatthu», введение), по-видимому, было неизвестно Васубандху.

22. Ср. перевод в Приложении I.

Грамоте он учился у Дионисия, о котором упоминает в своих «Соперниках», а гимнастикой занимался у борца Аристона из Аргоса – от него он и получил имя Платон («Широкий») за своё крепкое сложение, а прежде звался Аристоклом, по имени деда (так пишет Александр в «Преемствах»). Впрочем, некоторые полагают, что он так прозван за широту своего слога, а Неанф – что за широкий лоб. Иные говорят, будто он даже выступал борцом на Истме (так пишет Дикеарх в I книге «Жизнеописаний»), занимался живописью и сочинял стихи – сперва дифирамбы, а потом лирику и трагедии. Но говорят, голос у него был слабый (так пишет и Тимофей Афинский в «Жизнеописаниях»).

Рассказывают, что Сократу однажды приснился сон, будто он держал на коленях лебедёнка, а тот вдруг покрылся перьями и взлетел с дивным криком: а на следующий день он встретил Платона и сказал, что это и есть его лебедь. Сперва Платон занимался философией (1) (так пишет Александр в «Преемствах»), следуя Гераклиту; но потом, готовясь выступить с трагедией на состязаниях, он услышал перед Дионисовым театром беседу Сократа и сжёг свои стихи с такими словами: «Бог огня, поспеши: ты надобен нынче Платону!»

И с тех пор (а было ему двадцать лет) стал он неизменным слушателем Сократа; после кончины Сократа примкнул к Кратилу, последователю Гераклита, и Гермогену, последователю Парменида; потом в двадцать восемь лет (по словам Гермодора), вместе некоторыми другими сократиками перебрался в Мегары к Евклиду; потом поехал в Кирену к математику Феодору; оттуда – в Италию, пифагорейцам Филолаю и Евриту; оттуда – в Египет к вещателям (говорят, туда его сопровождал Еврипид) (2); там он заболел, и жрецы исцелили его морской водой, на что он и сказал: «Вода смывает всё людское зло», – и повторил за Гомером, что «все египтяне – врачи». Собирался Платон посетить и магов, но не сделал это из-за азиатских войн.

В Сицилию он плавал трижды. В первый раз – затем, чтобы посмотреть на остров и на вулканы; тиран Дионисий, сын Гермократа, заставил его жить при себе, но Платон его оскорбил своими рассуждениями о тиранической власти, сказав, что не всё то к лучшему, что на пользу лишь тирану, если тиран не отличается добродетелью. «Ты болтаешь, как старик», – в гневе сказал ему Дионисий; «А ты как тиран», – ответил Платон. Разгневанный тиран хотел поначалу его казнить, но Дион и Аристомен отговорили его, и он выдол Платона спартанцу Поллиду, как раз в это время прибывшему с посольством, чтобы тот продал философа в рабство.

Поллид увёз его на Эгину и вывел на распродажу. Хармандр, сын Хармандрида, тотчас обвинил его в смертном преступлении против эгинского закона, по которому первый афиняни, ступивший на их остров, подлежит казни без суда (3). (Закон этот был внесён самим Хармандром, как сообщает Фаворин  «Разнообразном повествовании».) Но когда кто-то сказа, хоть и в шутку, что этот ступивший – философ, суд его оправдал. А другие передают, что его доставили под стражей в народное собрание, но он не произнёс ни слова, готовый принять всё, что его ждёт; и тогда было постановлено не казнить его, а продать в рабство как военнопленного. Выкупил его за двадцать мин (по иным сведениям, за тридцать) случайно оказавшийся там Анникерид Киренский и препроводил в Афины к его друзьям. Те немедленно выслали Аннекириду деньги, но он их отверг, заявив, что не одни друзья вправе заботиться о Платоне. Впрочем, некоторые говорят, будто деньги выслал Дион; но Анникерид не взял их себе, а купил на них Платону садик в Академии. А о Поллиде говорят, будто он потерпел поражение от Хабрия и потом утонул при Гелике (4) – так божество отомстило за философа (об этом пишет и Фаворин в I книге «Записок»). Дионисий на этом не успокоился: узнав, что случилось, он послал к Платону с просьбой не говорить о нём дурного; но Платон ответил, что ему недосуг даже помнить о Дионисии.

Говорят, Платон увидел одного человека за игрой в кости и стал его корить. «Это же мелочь», – ответил тот. «Но привычка не мелочь», – возразил Платон.

На вопрос, будут ли писать о нём в записках, как о его предшественниках, он отвечал: «Было бы доброе имя, а записок найдётся довольно».

Однажды, когда к нему вошёл Ксенократ, Платон попросил его выпороть раба: сам он не мог это сделать, потому что был в гневе. А какому-то из рабов он и сам сказал: «Не будь я в гневе, право, я бы тебя выпорол!» Сев на коня, он тотчас поспешил сойти, чтобы не поддаться (так сказал он) всаднической гордыне. Пьяным он советовал смотреться в зеркало, чтобы отвратиться от своего безобразия. Допьяна, говорил он, нигде не следует пить, кроме как на празднествах бога – подателя вина. Сон без меры тоже ему претил. Недаром он пишет в «Законах»: «Ни на что не годен спящий». «Слаще всего, – говорил он, – слышать истину». (А другие передают: «говорить истину».) Об истине пишет он и в «Законах»: «О чужеземец, истина прекрасна и незыблема, однако думается, что внушить её нелегко».

Желанием его было оставить по себе память в друзьях или книгах. Сам же он по большей части сторонился людей, как о том сообщают некоторые.

Скончался он, как мы уже описывали, на тринадцатом году царствования Филиппа (как пишет Фаворин в III книге «Записок») и был удостоен от царя почётом (как пишет Феопомп). Впрочем, Мирониан в «Сравнениях» говорит, что у Филона упоминаются пословицы о Платоновых вшах, словно он умер от вшей. Погребён он в Академии, где провёл большую часть жизни в занятиях философией, отчего и школа его получила название академической.

Примечания

 1. В Академии, затем в саду близ Колона. Очевидная интерполяция (хотя и не отмеченная Лонгом): юношеские занятия Платона отнесены к месту его будущей славы.

2. Еврипид умер ещё в 406 г. до н.э., и всё предание о поездке Платона в Кирену и Египет представляется позднейшей легендой.

3. Эгина в это время участвовала в Коринфской войне на стороне, враждебной Афинам.

4. В 372 г. до н.э., когда спартанские корабли погибли при волнении моря после землетрясения у берегов Ахайи.

Диоген Лаэртский

(«О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов»)

(Перевод и примечания М.Гаспарова)

Платон говорил: «…Истина прекрасна и незыблема, однако думается, что внушить её нелегко». И он прав.

Отдавая другому самую драгоценную и неоспоримую истину, ты не достигнешь никаких положительных результатов, если друг твой не готов к её восприятию. А профанировать свою святыню ты всегда рискуешь. И не потому, что человек, которому ты её открыл, зол или бесчестен. Но только потому, что он ещё не готов.

Думать, что ты можешь кого-либо поднять к более высокому миросозерцанию, если приобщишь его к своей истине, раскрывшейся тебе благодаря твоему труду и любви, составляет такое же заблуждение, как пытаться объяснить немузыкальному человеку прелесть песни.

«Ни на что не годен спящий». И только пробуждённый дух следует закону – «Душа обязана трудиться».

Материал подготовил Юрий Ларичев

Пифагор

Видом, говорят, он был величествен, и ученикам казалось, будто это сам Аполлон, пришедший от гипербореев (1). Рассказывают, что однажды, когда он разделся, у него увидели золотое бедро, а когда он переходил реку Несс, многие уверяли, что она воззвала к нему с приветствием. И Тимей (в книге I «Истории») пишет, что сожительницам мужей он давал божественные имена, называя их Девами, Невестами и потом Матерями (2).

Это он довёл до совершенства геометрию после того, как Мерид открыл её начатки (так пишет Антиклид во II книге «Об Александре»). Больше всего внимания он уделял числовой стороне этой науки. Он же открыл и разметку монохорда (3); не пренебрегал он и наукой врачевания. А когда он нашёл, что в прямоугольном треугольнике квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, то принёс богам гекатомбу (4) (как об этом говорит Аполлодор-считатель); и об этом есть такая эпиграмма:

В день, когда Пифагор открыл свой чертёж знаменитый,

Славную он за него жертву быками воздвиг.

Говорят, он первый стал держать борцов на мясной пище, и первого среди них – Евримена (так утверждает Фаворин в III книге «Записок»), между тем как раньше они укрепляли тело сухими смоквами, мягким сыром и пшеничным хлебом (как сообщает тот же Фаворин в VIII книге «Разнообразного повествования»). Впрочем, некоторые утверждают, что питание установил не философ Пифагор, а какой-то Пифагор-умаститель, ибо философ запрещал даже убивать животных, а тем более ими кормиться, ибо животные имеют душу, как и мы (такой он называл предлог, на самом же деле, запрещая животную пищу, он приноравливал людей к простой жизни, чтобы они пользовались тем, что нетрудно добыть, ели невареную снедь и пили простую воду, так как только в этом – здоровье тела и ясность ума). Разумеется, единственный алтарь, которому он поклонялся, был алтарь Аполлона-Родителя, что позади алтаря, сложенного из рогов (5), – ибо на нём приносят лишь безогненные жертвы: пшеницу, ячмень и лепёшки, а жертвенных животных – никогда (так говорит Аристотель в «Государственном устройстве делоносцев»).

Говорят, он первый заявил, что душа совершает круг неизбежности, чередою облекаясь то в одну, то в другую жизнь; первый ввёл у эллинов меры и веса (так говорит Аристоксен-музыковед); первый сказал, что Геспер и Фосфор – одна и та же звезда (так говорит Парменид) (6).

Он внушал такое удивление, что даже ближних его называли вещателями божьего гласа; сам же он в своём сочинении утверждает, что вышел к людям, пробыв двести семь лет (7) в аиде. Вот почему его держались и к речам его сходились и луканы, и певкетии, и мессапы, и римляне (8).

Знаки (9) у него были такие: огонь ножом не разгребать; через весы не переступать; на хлебной мере не сидеть; сердце не есть; ношу помогать не взваливать, а сваливать (10); постель держать свёрнутой; изображения бога в перстне не носить; горшком на золе следа не оставлять; малым факелом сиденья не осушать; против солнца не мочиться; по неторным тропам не ходить; руку без разбора не подавать; ласточек под крышей не держать; кривокогтых не кормить; на обрезки ногтей и волос не наступать и не мочиться; нож держать острием от себя; переходя границу, не оборачиваться. Этим он хотел сказать вот что. Огонь ножом не разгребать – значит, во владыках гнев и надменный дух не возбуждать. Через весы не переступать – значит, равенства и справедливости не преступать. На хлебную меру не садиться – значит, о нынешнем и будущем заботиться равно, ибо хлебная мера есть наша дневная пища. Сердце не есть – не подтачивать душу заботами и страстями. Уходя на чужбину, не оборачиваться – расставаясь с жизнью, не жалеть о ней и не обольщаться её усладами. По этому же подобию истолковывается и остальное, на чём нет надобности останавливаться.

Более же всего заповедовал он не есть краснушки, не есть чернохвостки, воздерживаться от сердца и бобов, а иногда (по словам Аристотеля) также и от матки и морской ласточки (11). Сам же он, как повествуют некоторые, довольствовался только мёдом, или сотами, или хлебом, вина в дневное время не касался, на закуску обычно ел овощи варёные и сырые, а изредка – рыбу. Одежда его была белая и чистая, постельная ткань – белая шерстяная, ибо лён в тех местах ещё не стал известен. В излишествах он никогда не был замечен – ни в еде, ни в любви, ни в питье; воздерживался от смеха и всяких потех, вроде издёвок и пошлых рассказов; не наказывал ни раба, ни свободного, пока был в гневе. Наставление он называл «напрямлением». Гадания совершал по голосам, по птицам, но никогда по сжигаемым жертвам, разве что по ладану, и живых тварей никогда не приносил в жертву, разве что (по некоторым известиям) только петухов, молочных козлят и поросят, но никак не агнцев. Впрочем, Аристоксен уверяет, что Пифагор воздерживался только от пахотных быков и от баранов, а остальных животных дозволял в пищу.

Ученикам своим, говорят, он предписывал всякий раз, входя в свой дом, повторять: «Что я свершил? и в чём согрешил? и чего не исполнил?»

Предписывал он не допускать закланий богам и поклоняться лишь бескровным жертвенникам; не клясться богами, а стараться, чтоб вера была твоим собственным словам; чтить старейших, ибо всюду предшествующее почтеннее последующего: восход – заката, начало жизни – конца её и рождение – гибели. Богов чтить выше демонов, героев – выше людей, а из людей выше всего – родителей.

Примечания:

1. Культ Аполлона Гиперборейского – наиболее мистический из культов Аполлона.

2. Эпитеты греческих богинь во многих культах.

3. То есть открыл зависимость изменения высоты тона от длины колеблющейся струны (монохорд – малоупотребительный инструмент с одной струной).

4. Гекатомба – жертвоприношение, состоящее из 100 быков.

5. Знаменитый делоский алтарь из рогов жертвенных животных, заложенный Тесеем после убийства Минотавра.

6. Геспер и Фосфор – названия вечерней и утренней Венеры.

7. Этот промежуток между метампсихозами, вероятно, искажён из 216 (=6³, «психогоническое число» пифагорейце). Таким образом, Пифагор должен был жить под именем Пирра в VIII в., Гермотима – в X в., Евфорба – в XII в. до н.э., к которому приблизительно было относимо время падения Трои.

8. Перечисляются местные италийские племена; из римлян пифагорейцем считался преемник Ромула, царь Нума Помпилий.

9. Это пифагорейские «акусмы» (откровения) и «символы» (средства узнания).

10. В большинстве источников (например, Порфирий, 42) – наоборот, «не сваливать, а взваливать»: Диоген Лаэртский даёт чтение менее философски-символическое и более человечески-бытовое.

11. Рыбы («эрифии», «меланур» и морская ласточка – «тригла»), посвящённые подземным богам.

Диоген Лаэртский
(«О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов»)

(Перевод и примечание М.Гаспарова)

Всякий читатель Диогена Лаэрция переживает настоящее удовольствие, погружаясь благодаря его книге в самую гущу античной жизни и надивившись разнообразным и ярким личностям, изображённым здесь, и получает несомненное удовольствие от всюду разбросанной здесь античной и аттической «соли».

Основное место в сочинении Диогена Лаэрция занимают анекдоты. Все его рассказы о философах и мыслителях буквально полны разнообразных анекдотов.

Не нужно слишком свысока относиться к Диогену Лаэрцию за его свободное обращение с фактами, приводимыми без всякой их истории и систематизации. Наоборот, это-то и делает трактат Диогена Лаэрция замечательно интересной античной книгой, которая никогда не теряла и ещё и теперь не теряет своего интереса, несмотря на весь содержащийся в ней историко-философский сумбур. Перед нами здесь выступает вольный и беззаботный грек, который чувствует себя весело и привольно не только вопреки отсутствию последовательной системы и более или менее точно излагаемой истории, но скорее именно благодаря этому отсутствию. Причём не нужно думать, что перед нами здесь какой-то дилетант или невежда. Диоген Лаэрций много всего читал и, несомненно, читал значительную часть излагаемых им философских трактатов. Во всяком случае, любую ничтожнейшую мелочь он подтверждает ссылкой на какой-нибудь источник, и источники эти у него часто весьма авторитетные.

Материал подготовил Юрий Ларичев